Джарылгач - Страница 2


К оглавлению

2

Как в ящике

В кубрике тесно, койка, как ящик, только что без крышки. Я лег в тряпье какое-то. А как прилег, слышу: у самого борта вода плещет чуть не в самое ухо. Кажется, сейчас зальет. Все боялся сначала - вот-вот брызнет. Особенно когда с шумом, с раскатом даст в борт. А потом привык, даже уютней стало: ты там плещи не плещи, а мне тепло и сухо. Не заметил, как заснул.

Вот когда началось-то!

Проснулся - темно, как в бочке. Сразу не понял, где это я. Наверху по палубе топочут каблучищами, орут, и зыбью так и бьет; слышу, как уже поверху вода ходит. А внутри все судно трещит, кряхтит на все голоса. А вдруг тонем? И показалось, что изо всех щелей сейчас вода хлынет, сейчас, сию минуту. Я вскочил, не знаю, куда бежать, обо все стукаюсь, в потемках нащупал лесенку и выскочил наверх.

Пять саженей

Совсем ночь, моря не видно, а только из-под самого борта зыбь бросается, как оскаленная, на палубу, а палуба из-под ног уходит, и погода ревет, воет со злостью, будто зуб у ней болит. Я схватился за брашпиль, чтоб устоять, а тут всего окатило. Слышу, Григорий кричит: "Пять саженей, давай поворот. Клади руля! На косу идем!" Дубок толчет, подбивает, шлепает со всех сторон, как оплеухами, а он не знает, как и повернуться, - и мне кажется, что мы на месте стоим и еще немного, и нас забьет эта зыбь.

Поворот

Пусть куда-нибудь поворот, все равно, только здесь нельзя. И я стал орать: "Поворот, поворот! Пожалуйста, дяденьки, миленькие, поворот!" Моего голоса за погодой и не слыхать. А Опанас охрип, орет с кормы: "Куда, к чертям, поворот, еще этим ветром пройдем!" Еле через ветер его слышно. Григорий побежал к нему. А я стою, держусь, весь мокрый, ничего уже не понимаю и только шепчу: "Поворот, поворот, ой, поворот!"

Сели

Думаю: "Григорий, Гришенька, скажи ему, чтоб поворот". И так я Григория сразу залюбил. Как он борщ-то мне помогал! Слышу обрывками, как они на корме у руля ругаются. Я хотел тоже побежать просить, чтоб поворот. Не дошел - так зыбью ударило, что хватился за какой-то канат, вцепился и боюсь двинуться. Не знаю уже, где паруса, где море и где дубок кончается. Слышу, Григорий кричит, ревет прямо: "Не видишь, толчея какая, на мель идем!" И вдруг как тряханет все судно, что-то затрещало, - я с ног слетел. На корме закричали, Григорий затопал по палубе. Тут еще раз ударило об дно, и дубок наклонился. Я подумал: теперь пропали.

Стало светать

Григорий кричит: "Было б до свету в море продержаться! Вперлись в Джарылгач в самый. Еще растолчет нас тут до утра!" А тут опять дубок наш приподняло, стукнуло об дно; он так весь и затрепетал, как птица. А зыбь все ходит и через палубу. Я все ждал, когда тонуть начнем. А тут Григорий на меня споткнулся, поднял на ноги и говорит: "Иди в кубрик; не бойся: мы под самым берегом". Я сразу перестал бояться. И тут заметил, что стало светать.

Второй Джарылгацкий знак

Я залез в кубрик. Пощупал - сухо. Судно не качало, а оно только вздрагивало, как даст сильно зыбью в борт, - как будто раненое и умирает. Я вспомнил про дом: черт бы с ними, с брюками, головы бы не сняли, а теперь вот что. А наверху, слышу, кричат: "Я ж тебе говорил - под второй Джарылгацкий и выйдем". Я забился в койку и решил, что буду так сидеть, пусть будет что будет. Что-нибудь же будет?

Берег

А наверху погода ревет, и каблуки топают. Слышу, по трапу спускаются, и Григорий кричит: "Эй, хлопчик, как тебя? Воды нема в кубрике?" Я думал - ему пить, и стал руками шарить. А он где-то впереди открыл пол и, слышу, щупает. Я опять испугался: значит, течь может быть. Григорий говорит: "Сухо". Я выглянул из койки в люк; мутный свет видно, и как будто все сразу спокойней стало: это от свету. Я выскочил за Григорием на палубу. Море желтое и все в белой пене. Небо наглухо серое. А за кормой еле виден берег - тонкой полоской, и там торчит высокий столб.

Вывернуться!

Ветром обдувало, я весь мокрый, и у меня зуб на зуб не попадал. Опанас тычет Григорию: "Если бы за знак закрепить да взять конец на тягу, вывернулись бы и пошли". А Григорий ему: "Шлюпку перекинет, вон какие зыба под берегом лопаются, плыть надо". Опанас злой стоит, и ему ветром бороду треплет, страшный такой. Посмотрел на меня зверем: "Вот оно, кричал тогда, дурак: "В воду, я хоть в воду", - вот все через тебя. Лезь вот теперь за борт!" Мне так захотелось на берег, и так страшно Опанаса стало, что я сказал: "Я и поплыву, я ничего". Он не слыхал за ветром и заорал на меня: "Ты что еще там?" У меня зубы трясутся, а я все-таки крикнул: "Я на берег"...

С борта

Опанас кричит: "Плыви, плыви! Возьмешь не знай кого, через тебя все и вышло. Полезай!" Григорий говорит: "Не надо, чтоб мальчик. Я поплыву". А Опанас: "Пусть он, он!" - и прямо зверем: "Звал тебя кто, черта лохматого! Пропадем с тобой, все равно за борт выкину!" Григорий ругался с ним, а я кричу: "Поплыву, сейчас поплыву". Григорий достал доску, привязал меня за грудь к доске. И говорит мне в ухо: "Тебя зыбью аккурат на Джарылгач вынесет, ты спокойно, не теряй силы". Потом набрал целый моток тонкой веревки. "Вот, - говорит, - на этой веревке пускать тебя буду. Будет плохо, назад вытяну. Ты не дрефь! А доплывешь, тяни за эту веревку, мы на ней канат подадим, закрепи за столб, за знак этот, а вывернемся, сойдем с мели, ты канат отвяжи скорей, отдай, сам хватайся за него, мы тебя на нем к себе на судно и вытянем". Мне так хотелось на берег, казалось, совсем близко, я на воду и не глядел, только на песок, где знак этот торчал. Я полез на борт. А Гришка спрашивает: "Как звать?" А я и не знаю, как сказать, и, как в училище, говорю: "Хряпов", а потом уже сказал, что Митькой. "Ну, - говорит Григорий, - вались, Хряп! счастливо".

2